Актуальность обращения к изучению фундаментальных изменений семиозиса (смыслопорождения) в условиях цифровой культуры связана прежде всего с тем, что алгоритмические системы и искусственный интеллект (ИИ) сегодня становятся всё более активными участниками смыслопорождения и фильтрации смыслов. Это, в свою очередь, создаёт риски дегуманизации коммуникации и требует переосмысления механизмов становления личности. Цель статьи в создании проекта теоретической модели трансформации семиозиса в цифровой культуре через призму антропологических и коммуникативных вызовов, а также в определении стратегии противостояния дегуманизирующим тенденциям, связанным с внедрением ИИ. Задачи исследования: 1) систематизировать знания о существующих моделях семиозиса, проследить эволюцию этих моделей с позиции теории коммуникации и (отчасти) теории личности; 2) на основе анализа различных научных подходов сравнить особенности цифрового семиозиса в различных коммуникативных режимах; 3) уточнить ключевые проблемы и векторы цифрового семиозиса в призме антропологических вызовов; 4) проследить специфику цифрового конфликта аналоговой (герменевтической) и цифровой (алгоритмической) стратегий смыслопорождения на примере анализа кино- и медиасреды, исходя из положений деятельностной теории личности; 5) обосновать стратегию культурной проработки процесса гибридизации аналогового и цифрового семиозиса в эпоху ИИ. Материалами исследования послужили концептуальные труды по семиотике, философской антропологии и философии культуры; использованы разработки в области Human–Machine Communication (HMC), эмпирические данные Mediascope (2025), а также нарративы популярных сериалов как репрезентантов семиотических противоречий современности. Методологическая работа опирается на антропологический и аксиологический подходы с обращением к идеям прагмасемантики, «глубокой семиотики» и теории «Slow life». Для обзора и систематизации значительного объёма данных о развитии теоретических представлений о семиозисе в свете теории коммуникации использованы табличный метод и SWOT-анализ; применены приёмы типологизации и моделирования. В результате проведённого анализа предложена теоретическая модель трансформации семиозиса в цифровой культуре, выработанная с учётом возможных ответов на антропологические и коммуникативные вызовы эпохи. Выводы: 1) в ходе эволюции моделей семиозиса имел место переход от теорий, рассматривающих связь знака и смысла как относительно стабильную, к современным концепциям HMC, обосновывающим коммуникативную природу процесса смыслопорождения; 2) цифровой семиозис сетевой коммуникации отличается от режима коммуникации человека с ИИ, тем не менее в обоих режимах происходит активное встраивание алгоритмов в процесс смыслопорождения; 3) ключевые проблемы цифрового семиозиса (алгоритмическая курация, клиповость, структурная потеря памяти, кризис доверия к знаку) способствует трансформации роли личности в структуре смыслопорождения, активно смещая её с позиций центра принятия решений; 4) конфликт герменевтической и алгоритмической моделей смыслопорождения осмысливается в самой цифровой среде, где предлагаются различные формы его преодоления, включая гибридизацию; 5) противостояние дегуманизирующим тенденциям гибридного семиозиса требует разработки ключевых принципов этики «медленного смысла», ориентированной на комплексные меры как модерирующего общего социокультурного, так и персонального характера. Этика «медленного смысла» предстаёт в качестве обоснованного и перспективного ответа на вызовы ИИ, закрепляя статус долженствования за монополией человека на интерпретацию, контекстуализацию и синтез, — ответа, направленного на сохранение парадигмы рефлексивной субъектности в новых условиях.

Актуальность исследования обусловлена необходимостью теоретического осмысления как самих трансформаций цифровой культуры, так и их глобальных проекций. Цель работы — систематизировать подходы к уточнению специфики обратного влияния цифровых художественных практик на символическое поле культуры с учётом малоизвестных на Западе подходов китайской эстетики. Для достижения данной цели было необходимо 1) выделить основные подходы к анализу цифровой трансформации художественной парадигмы в контексте практик медиакультуры; 2) описать особенности коммуникативно-процессуального представления о диалогической ауре цифрового произведения искусства в западной философии; 3) раскрыть сущность категории «цифрового сотворчества»; 4) выявить эвристический потенциал китайской эстетической традиции в качестве оптики изучения цифрового искусства; 5) установить возможности и границы подхода, рассматривающего цифровое творчество как модель более масштабных культурных трансформаций. Материалом исследования послужили теоретические работы, описывающие культурную специфику и культурные следствия распространения современных форм генеративного искусства, интерактивных проектов и алгоритмически опосредованных художественных практик. Методологическую основу составили компаративный и герменевтический подходы, для апробации гипотезы о гибридном (соединяющем технологии Запада и эстетические формы Востока) характере цифрового искусства как прообраза цифровой культуры в целом использован метод сценарного анализа. В результате установлено, что ключевые понятия китайской эстетики позволяют уточнить характер обратного влияния цифровых художественных практик на символическое поле культуры прежде всего как усиление интенсивности и разнообразия коммуникации. Выводы. 1. К числу основные подходов к анализу цифровой трансформация художественной парадигмы в контексте практик медиакультуры можно отнести технооптимизм и критический дефицитарный подход; 2. Западная философская традиция в настоящее время осуществляет активный переход от статичной объективирующей парадигмы художественного творчества к его интерпретации в качестве динамического коммуникативного процесса; 3. В данной связи особое значение приобретает категория «цифрового сотворчества» как коммуникации, особым образом раскрывающей себя в цифровой среде; 4. Обоснована продуктивность обращения к понятиям китайской эстетики «ци юнь» (气韵) и «и цзин» (意境), которые выступают дополнительным категориальным ресурсом для описания процессуальности, внутреннего резонанса и открытости интерпретации в цифровых формах искусства; 5. Возможности экстраполировать специфику цифрового искусства (распределённая субъектность смыслообразования, процессуальность, принципиальная незавершённость) на современную культуру в целом ограничена, во-первых, степенью доступности благ цифровой цивилизации; во-вторых, спецификой «диалогической ауры», предполагающей вовлечение в символическое культурное производство представителей разнородных сообществ. Тем не менее, трудно отрицать перспективы ограниченной гибридизации культур, проходящей по линии их включения в цифровые процессы.

Актуальность исследования определяется трансформацией публичного присутствия религии под влиянием цифровой медиасреды: религиозные смыслы формируются и распространяются в социальных медиа вне прямого институционального контроля. Цель статьи — показать аналитическую применимость концепций проживаемой, вернакулярной и материальной религии к цифровому медиадискурсу. Задачи: реконструировать генезис соответствующих аналитических оптик; операционально разграничить их применительно к цифровому медиадискурсу; выявить аспекты цифровой медиарепрезентации религии, раскрываемые каждой из оптик. Материалом послужили опубликованные кейс-исследования цифровой религии 2010–2025 гг., охватывающие различные конфессиональные и региональные традиции, а также форматы публичного онлайн-присутствия религии, в том числе в российском контексте. Методологической установкой служит различение религиозной жизни в её непосредственной данности и её публичных медиатизированных репрезентаций. Методы включают концептуальный анализ, сравнительную типологию, религиоведческую интерпретацию вторичных данных. Результат исследования состоит в операциональном переносе указанных оптик на цифровой медиадискурс о религии, а также в выделении форм соотнесения институционального и вернакулярного авторитета. Выводы. Реконструкция генезиса показывает, что оптики проживаемой, вернакулярной и материальной религии выросли из критики «народной» рамки и общего требования описывать религию «снизу», что делает их пригодными для партиципаторной медиасреды. Операциональное разграничение задаёт три уровня и три единицы анализа: высказывание, связывающее религиозный смысл с повседневным действием; нормативное притязание, кодируемое по источнику легитимации; чувственно-медиальную организацию материала вместе с техническими условиями его публикации. Применение оптик к кейсам позволяет выделить рецентрирующий, переговорный и бимодальный режимы соотношения авторитета и предельный случай — срыв режимной вариативности; аудитория концептуализируется как парарелигиозная нормативная инстанция, дисциплинирующая вернакулярное высказывание, а алгоритмическая инфраструктура — как «чувственная форма» особого типа. Цифровая среда обеспечивает публичную видимость проживания религии и одновременно переопределяет условия, в которых она становится возможной и опознаваемой в качестве религиозной. 

Актуальность исследования обусловлена тем, что в последние годы в Узбекистане существенно обновились институциональная и нормативная основы исламского образования, однако эти изменения обычно рассматриваются исследователями фрагментарно — либо через отдельные учебные заведения, либо в более широком контексте государственной религиозной политики. В связи с этим требуется систематизация данных о современной структуре исламского образования страны, принципах ее организации и направлениях реформирования. Целью статьи и является такая систематизация данных о специфике современной системы исламского образования в Узбекистане, что позволяет уточнить, как реформы последних лет сформировали её нынешнюю институциональную конфигурацию. Заявленная цель предопределяет решение следующих задач: 1) проследить изменения институциональной структуры исламского образования в постсоветский период, уделив особое внимание реформам после 2017 г.; 2) выявить особенности обновления учебных планов и организационных решений в религиозных учебных заведениях; 3) обобщить основные ограничения и эффекты проводимых преобразований. Материалы исследования включают нормативно-правовые акты Республики Узбекистан, президентские указы и постановления, концептуальные документы в сфере религиозного образования, учебные планы исламских учебных заведений, официальные статистические сведения, материалы профильных учреждений, а также работы отечественных и зарубежных авторов. Методами исследования выступают качественный анализ документов, сравнительно-институциональный подход, контент-анализ образовательных программ и обобщение статистических данных. Результатом исследования стало установление того, что современная система исламского образования в Узбекистане представляет собой централизованную многоуровневую модель непрерывной подготовки, сочетающую конфессиональную традицию, опору на ханафитскоматуридитское наследие, включение светских дисциплин, цифровизацию учебного процесса и усиленный государственный контроль. Выводы: 1) зафиксирован переход от разрозненной сети религиозных учебных заведений к институционально упорядоченной системе, координируемой профильными конфессиональными и государственными структурами; 2) выявлено нормативно закрепленное сочетание религиозных и светских дисциплин, а также расширение Актуальность исследования обусловлена тем, что в последние годы в Узбекистане существенно обновились институциональная и нормативная основы исламского образования, однако эти изменения обычно рассматриваются исследователями фрагментарно — либо через отдельные учебные заведения, либо в более широком контексте государственной религиозной политики. В связи с этим требуется систематизация данных о современной структуре исламского образования страны, принципах ее организации и направлениях реформирования. Целью статьи и является такая систематизация данных о специфике современной системы исламского образования в Узбекистане, что позволяет уточнить, как реформы последних лет сформировали её нынешнюю институциональную конфигурацию. Заявленная цель предопределяет решение следующих задач: 1) проследить изменения институциональной структуры исламского образования в постсоветский период, уделив особое внимание реформам после 2017 г.; 2) выявить особенности обновления учебных планов и организационных решений в религиозных учебных заведениях; 3) обобщить основные ограничения и эффекты проводимых преобразований. Материалы исследования включают нормативно-правовые акты Республики Узбекистан, президентские указы и постановления, концептуальные документы в сфере религиозного образования, учебные планы исламских учебных заведений, официальные статистические сведения, материалы профильных учреждений, а также работы отечественных и зарубежных авторов. Методами исследования выступают качественный анализ документов, сравнительно-институциональный подход, контент-анализ образовательных программ и обобщение статистических данных. Результатом исследования стало установление того, что современная система исламского образования в Узбекистане представляет собой централизованную многоуровневую модель непрерывной подготовки, сочетающую конфессиональную традицию, опору на ханафитскоматуридитское наследие, включение светских дисциплин, цифровизацию учебного процесса и усиленный государственный контроль. Выводы: 1) зафиксирован переход от разрозненной сети религиозных учебных заведений к институционально упорядоченной системе, координируемой профильными конфессиональными и государственными структурами; 2) выявлено нормативно закрепленное сочетание религиозных и светских дисциплин, а также расширение женского и цифрового сегментов образования; 3) обобщены ограничения модели, связанные с кадровыми дефицитами, территориальной неравномерностью и административной зависимостью религиозного образования от государственной конфессиональной политики.

Актуальность построения объяснительной модели того, как в исторических государствах может функционировать религиозная власть, позволяет обратиться к по сей день недостаточно изученному вопросу о вариациях пересечения исламской правовой нормативности, институтов, опосредованных суфизмом, и ханского управления периода Золотой Орды. Цель исследования — установить, как за счёт каких социальных и правовых механизмов исламские правовые нормы становились значимыми в полиэтничном и преимущественно мобильном имперском пространстве этого государства. Для достижения поставленной цели были определены следующие задачи: 1) выявить специфику последовательных конфигураций религиозной власти в период правления Берке-хана, Узбек-хана и Джанибек-хана; 2) проанализировать взаимосвязь между институциональными носителями власти (правоведами, суфийскими сетями) и социальным внедрением исламской нормативности; 3) предложить типологию исламизации как процесса взаимодействия между юридической властью, этико-духовным посредничеством и политической организацией.  Сосредоточившись на правлении таких видных правителей, как Берке-хан, Узбек-хан и Джанибек-хан, в качестве материалов исследования мы использовали ключевые нарративные корпуса и современная историография данного периода. Работа опирается на культурно-исторический, сравнительно-исторический и герменевтический подходы. В результате установлено, что исламизация в пространстве Золотой Орды представляла собой противоречивое и разнонаправленное формирование религиозной власти: исламская нормативность внедрялась через институты (элиты, суфии, шариат), способные выступать посредниками между правом, духовностью и существовавшими нормативными порядками. Выводы: 1. Смещение локуса власти представляло собой последовательность согласованных конфигураций власти, а не как единообразный культурный переход. 2. Социальная устойчивость ислама зависела от наличия институциональных носителей, способных транслировать исламскую нормативность в социально понятную локальную культурную практику, при этом правовой плюрализм и обычные нормы продолжали функционировать наряду с шариатом. 3. Предложенная типология, различающая элитарно-символическое покровительство, опосредованную интеграцию и институционально-правовую консолидацию, смещает фокус внимания с нарративов на институты, способные выступать посредниками между правом, духовностью и существующими нормативными порядками и предлагает основу для анализа исламизации в других плюралистических и постимперских условиях. Данный подход позволяет сформулировать гипотезу об эффективности правовой консолидации и опосредованной интеграции. Будущие исследования могли бы уточнить эти предположения, рассмотрев, как деятельность конкретных сетей коммуникантов (юристы, члены лож, покровители святынь) пересекалась в ходе развития торговых путей и урбанизации.

Актуальность изучения вопроса о формировании имиджа Прикаспийского (Каспийского) региона обусловлена ростом значимости на мировой арене входящих в него стран, а также необходимостью теоретического осмысления стратегий формирования макрорегиональных имиджей. Цель данного исследования — проследить влияние имиджевой культурной политики на развитие рынка идентичностей на примере становящейся (но пока ещё не сложившейся) идентичности Прикаспия. Задачи исследования: 1) оценить потенциал разграничения терминов «имидж», «образ» (страны), «репутация», «стереотипы», «страновой брендинг» и «мягкая сила»; 2) уточнить понятие «рынка идентичностей» в связи с концептуализацией государственного имиджа; 3) описать трудности конструирования нового имиджа постсоветских стран Прикаспия; 4) выделить специфику внешнеполитического имиджа Ирана в контексте его имиджевой культурной политики; 5) выявить трудности и особенности путей формирования общей идентичности стран региона. Материалами исследования послужили комментаторская и исследовательская литература по проблемам позиционирования пространства Большого Каспия, данные СМИ, а также документы, закрепляющие роль культурной политики в свете имиджевых стратегий стран Прикаспия (речь главным образом идёт о постсоветских странах — Казахстане, Азербайджане, Туркменистане, а также об Иране; Россия представлена в качестве их партнёра, отдельно её имиджевая политика не рассматривалась). Методология исследования опиралась на компаративный подход; использованы дескриптивный анализ, концептуальный анализ и дискурс-анализ. В результате установлено, что в конструировании общей региональной идентичности Прикаспия на рынок идентичностей вначале выводятся нарративы, описывающие этот регион как единое пространство с общими проблемами и задачами. «Лоскутность» этих нарративов связана с их фактическим совпадением с имиджами стран-участниц данного процесса. Выводы. 1. Термины «имидж», «образ» (страны), «репутация», «стереотипы», «страновой брендинг» и «мягкая сила» могут рассматриваться как единый тезаурус описания процесса формирования региональной идентичности, по крайней мере на первоначальном этапе её становления. 2. Метафора «рынка идентичностей» приобретает модерирующее значение в связи с концептуализацией стратегии формирования государственного имиджа макрорегионального уровня: она фиксирует стратегии конструирования общей платформы взаимодействия по образцу маркетинговых стратегий, где слова имеют выраженное перформативное значение. 3. Постсоветские страны региона формируют свою новую, постсоветскую, идентичность в изначально противоречивой парадигме, объединяющей активизацию национальнокультурного модуса самосознания с признанием необходимости вписаться в повороты глобальных трансформаций социально-политических, экономических технологических и иных процессов по образцу западных стран. 4. Имиджевые стратегии Ирана опираются на акцентирование древности его культуры по сравнению с иными странами Прикаспия. Такая имиджевая политика «выгодно» контрастирует с политиками «новых идентичностей» постсоветских стран региона и России. 5. Специфику путей формирования общей идентичности стран региона составляет опережающее развитие имиджевых стратегий по отношению к стратегиям конструирования непосредственно региональной идентичности. 

Актуальность исследования обусловлена спецификой интерпретации в советском сказочном кинематографе периода оттепели феномена чуда, выступающего особым социальным маркером, подчёркивающим крайнюю степень неожиданности и невероятности в сочетании с высокой степенью положительной оценки, позволяющим рефлексировать о трансцендентном в его внерелигиозных формах. Целью статьи является определение характерных черт чудесного в период 1960-х гг. в СССР. Задачи настоящего исследования распределяются следующим образом: 1) выявить значимые социальные различения, которые высвечивает чудо; 2) описать специфику его легитимных форм и их адаптацию в кинематографе; 3) проследить динамику в работе с сказочным фольклором, использующим чудо как необходимый структурный элемент. Материалом исследования выступают киносказки яркого и противоречивого периода оттепели в СССР, когда, с одной стороны, были обозначены общественно-политические задачи реализации построения коммунизма в ближайшие десятилетия, а с другой, в области искусства фокус сместился на индивида, усилились психологизм, внимание к внутреннему миру простого человека. В качестве методологической основы используется системно-коммуникативный подход Н. Лумана, в контексте которого религия (наблюдение за неизвестным) и искусство (художественная форма самоописания) мыслятся как автономные социальные системы. В ходе анализа киносказок выявлен следующий результат: феномен чуда из сказочного структурно-формализованного дискурса перемещается в область экзистенциально-психологическую, чудом выступает внутреннее необратимое изменение, которое происходит с героем сказочного повествования. Чудесное, как выходящее за границы повседневного, обычного, знакомого, обнажает актуальные для советского общества различения: буржуазное/советское, духовное/материальное, естественное/волшебное, человеческое/нечеловеческое, гуманистическое/бесчеловечное, внешнее идеологическое/ внутреннее личностное, доброе/злое. Ввиду господства программы культивации атеистического мировоззрения, чудо как теологическое понятие (сверхъестественное вмешательство Бога) не артикулируется, но имплицитно присутствует в идее спасительности чуда в судьбе личности. Любовь, дружба, верность, критическая саморефлексия маркируются как чудо и становятся тем спасительным трансцендентным, действующим в качестве нравственного императива, в то же время заявляя о недейственности волшебства и магии.

Dou E. House of Huawei: The Secret History of China's Most Powerful Company. — New York: Penguin Publishing Group, 2025. — 448 p.

Актуальность обращения к вопросу о характере трансформации социокультурных функций музея в XXI в. под влиянием глобализационных процессов и смены общественных запросов обусловлена сохраняющейся значимостью музея в современной культуре. Цель работы — уточнить практические границы и концептуальные рамки гуманитарной технологии «мода на музей». Достижение этой цели потребовало решить следующие задачи: проследить эволюцию оптики теорий «общества потребления» и «общества переживаний» в аспекте отношения к музею; выявить специфику трансформации музея в контексте теорий «общества переживаний» и «экономики впечатлений»; описать характер влияния процессов коммодификации культуры на формирование образа музея как аттрактивной досуговой локации; систематизировать данные о специфике эстетизированного потребления в современной музейной практике на примере российских музеев. Эмпирическую базу исследования составили данные мониторинговых опросов ВЦИОМ, репрезентация музейной повестки в медиапространстве и актуальные кейсы ведущих отечественных музеев. Материалами исследования также послужили научные работы, посвящённые этой теме. Методология основана на компаративном анализе моделей досугового поведения в рамках теорий «общества потребления» и «общества переживаний». Применены приёмы дискурс-анализа и кейс-стади. В результате обоснован тезис о том, что в рамках «моды на музей» это общественное пространство конструируется как место сборки личностной идентичности, инструмент престижного культурного потребления и маркер социального статуса. Переход от оптики теории «общества потребления» к оптике теории «общества переживаний» демонстрирует своеобразную «дематериализацию» отношения к музею. Происходит трансформация музейных пространств в полифункциональные площадки для извлечения эмоциональных впечатлений и рекреации. Посещение музея концептуализируется в современном обществе как репрезентативный сценарий стиля жизни интеллектуально развитого субъекта; этот сценарий верифицируем инструментами медиатизации (социальными сетями). «Музейный бум» первой четверти XXI в. в России выявил значительный потенциал «моды на музей» как гуманитарной технологии. Вместе с тем, он выявил проблемы — прежде всего, проблему поверхностного освоения когнитивной составляющей музейных собраний. На основе проведённого анализа реконструирован профиль «эстетствующего потребителя», для которого музейные артефакты нередко редуцируются до символического фона, обеспечивающего симуляцию обладания высоким культурным капиталом. В качестве перспективного вектора развития музейных институций обоснована необходимость перехода к долгосрочным стратегиям формирования устойчивого интереса к искусству, гармонично сочетающего просветительские функции с качественным эмоциональным досугом.